「 криками в тиши предательства и лжи разорваны души тысячи струн 」
• • • • • • • • • • • • • • •

цзыфэн-хоу, личное имя — гао чэньсин // синьсинь; императрица госяо, кокуёй (госяо)

18 лет

[indent] история;
отец: Биланьлунь-ди, личное имя — Гао Хун; бывший император, проигравший в гражданской войне и казненный
мать: Тяньмин-хоу, личное имя — Сюэнин; супруга бывшего императора, после его смерти была сослана в один из храмов на севере страны
младший брат: Гао Цичжэнь; принц, пока еще наследный

Империи не рушатся в одночасье — они начинают трескаться и крошиться задолго до того, как раздастся грохот падения. Империя Госяо пошла трещинами в тот момент, когда молодой император Биланьлунь-ди влюбился в дочь одного из придворных астрологов, разорвал свою помолвку с девушкой из дома Лин — древнего и влиятельного западного клана — и сделал никому не известную деву-писца Сюэнин своей императрицей · словно герой из Великих од, отвергший расчет ради чувств.

  必   从 ^*
亡   心
其   之
国   主
Чэньсин стала вторым ребенком императорской четы — первой девочкой. Она была желанным ребенком, но ее детство было омрачено трауром: тайцзы Юн, старший брат Чэньсин, скончался, едва она научилась ходить. Даже став старше, она так и не узнала, что стало причиной смерти брата. Как так вышло, что ни один целитель не взял на себя его хворь? Во дворце шептались, что поразивший Юна недуг не был болезнью плоти. Ходили даже пересуды, что смерть юного тайцзы стала расплатой за действия его матери, обольстившей императора при помощи магии.

Лишившись брата, Чэньсин лишилась и матери. Тяньмин-хоу обезумела от горя, и хотя император, казалось, не переменил своего отношения к ней, все, чего ей хотелось, как можно скорее подарить любимому мужу нового наследника.

Не прошло и полутора лет, как задуманное ею свершилось ·

Цичжэнь, долгожданный и драгоценный — «тот самый» — родился в месяц Танцующих вод, после затяжного ливня, не прекращавшегося пять дней. Астрологи и жрецы сочли это хорошим знаком, провозгласив, что Небесный Водопад излился на столицу и очистил ее перед приходом принца. Заветное дитя берегли как зеницу ока, прятали от сквозняков и чужих взглядов. Даже гунчжу, сестра, впервые прикоснулась к мальчику, когда ему уже исполнился год.

С появлением нового брата жизнь Чэньсин почти не поменялась. Она не стала чаще видеть мать, даже магии гунчжу учила не императрица, а придворные астрологи во главе с ее, Чэньсин, дедом — неуклюжим смешным стариком, от которого давно отвернулась удача.

На шестом дне рождении Цичжэня астрологи впервые заглянули в будущее наследника императорского престола и увидели там то же, что и Тяньмин-хоу два года назад: Цичжэню не суждено было править, звезды пророчили ему пасть от клинка, не взойдя на трон. Императрица не была готова с этим мириться. Она была магом, астрологом — достаточно умелым, чтобы видеть хитросплетения судьбы в скоплениях звезд, но не достаточно мудрым, чтобы признать: некоторые узоры нельзя распутать, не испортив нити. Тяньмин-хоу пыталась изменить будущее сына, с упорством непоколебимого буйвола искала зацепки в гобелене судьбы — каждая ее попытка делала только хуже. Снова, и снова, и снова. 

Удача медленно, но неумолимо покидала Тяньмин-хоу, даже верный муж стал предпочитать ей наложниц. И тогда — наверное, тогда — она решила, что должна изменить не судьбу сына, но саму историю. Императрица присоеденилась к заговору против своего мужа, пойдя против Права Небес, ради спасения его и ее драгоценного сына. Чудовищный размен: жизнь за жизнь — но именно так и работала проклятая магия.

После казни мужа Тяньмин-хоу отправилась в добровольное изгнание в дзяотан на северной границе, чтобы замаливать грехи и… продолжить восхождение по Звездной спирали вдали от столичной суеты. Ее сына удалили от дворца, превратив в заложника, а ее шестнадцатилетнюю дочь провозгласили новой императрицей, наплевав на закон о мужском наследовании.

Десять клинков — десять влиятельнейших фамилий · Цзыфэн-хоу поклялась себе, что изничтожит каждую из них перед тем, как вернуть брату то, что причиталось ему по рождению: империю и трон.

Десять клинков — десять вероломных притворщиков. Они думали, что усадили на трон маленькую птичку со связанными крыльями, но выбранное ею имя значило «Феникс» только на письме. Чэньсин вкладывала в него другое значение: ее «фэн» было «острием лезвия», которым она надеется однажды покарать предателей. Если доживет. Какой бы огонь ни пылал в ее душе, как бы она ни жаждала возмездия, ей следовало быть осторожной. Ее тюремщики не так уж и ошибались, принимая ее за птицу в клетке. Дворец, который Чэньсин считала домом, давно превратился в западню, где за ширмами и широкими улыбками прятались ее смертельные враги, и у нее не было никого, на кого она могла бы опереться; никого, кому она могла бы довериться ·

никого, кроме нее самой и …… ее магии. 
Она ненавидела астрологию и боялась ее. Боялась потому, что знала, видела, чего стоили деду попытки читать будущее по звездным картам. Ненавидела потому, что, когда Чэньсин не было и тринадцати, дурацкое предсказание отняло у нее мечту о большой любви. Но сделавшись императрицей, она перестала бояться цены, которую требовали звезды. Потому что человек, который не собирается жить дольше, чем это нужно для мести, не боится платить собственным будущим, а Цзыфэн-хоу стала именно таким человеком.

[indent] дополнительно;
о том, что бывшая императрица принимала участие в заговоре против собственного мужа, знают всего несколько человек из числа лидеров восстания;

темп игры: по посту в неделю в каждый эпизод; могу писать чуть быстрее или чуть медленнее, но каждодневный обмен постами при всем желании вряд ли осилю; по жанрам — всеядна; сама совсем не умею в юмор, но приветствую его в постах соигроков; люблю антуражные детали (особенно выдуманные!), не являюсь упоротым фанатом восточной азии и тем более ее истории, хочу играть события, а не гуглить два часа название каждой заколки в прическе незамужней девушки знатного происхождения во времена династии [можете подставить сюда любую], так что если вы знаток и любитель исторической точности, я вам точно не подойду, в остальном — легко подстраиваюсь: с птицей — без, с заместительными или без них, с обилием метафор или одними глаголами — любой каприз, как говорится ...

---

пробный пост

Все заняло считанные секунды. Блицвспышки, три коротких хлопка, сотрясающая отдача — будто руку пыталось выбить из плечевого сустава. Оглушающее, подавляющее фортиссимо в резонаторе из бетонных стен прилипших друг к дружке дешевых домов. Уши заполнил нарастающий гул, похожий на жужжание пчелиного роя. Как перед обмороком. Гудело электричество. Фэй не успела даже задуматься о случившемся. Расцвечивающие переулок вывески взорвались и погасли в снопах искр, оставив после себя сплошную черноту, как на свежем полароидном снимке.

Незнакомец еще стоял на ногах, а за ним высилась устрашающая тьма. Фэй не знала, сможет ли заставить себя нажать на спусковой крючок еще хотя бы раз. Все оказалось совсем не так, как представлялось ей в ночных мечтаниях. Рука тряслась так, что она лишь чудом еще не выронила пистолет. Она убила человека. Ей хотелось заплакать; завопить; позвать Джеффа и спрятаться у него за спиной или хотя бы накричать на незнакомца за то, что он не спешил падать. Определенные доли ее мозга, должно быть, повредились, потому что она ясно видела, как незнакомец, в которого она всадила три пули, как ни в чем не бывало достал из пиджака пачку сигарет. Это был уже перебор, мозг отказывался воспринимать такую действительность. Окружающее казалось все более и более нереальным.

«Это всего лишь психологическая защита, — собрав остатки разума, уговаривала себя Фэй, — всего лишь… Что?»

Ее мать была рациональным человеком, воспевавшим критическое мышление и почти что радикальную честность. Она верила, что люди, в том числе и дети, должны иметь объективное представление о мире, знать о самом плохом, что может случиться, чтобы не оказаться во власти неназванного, чтобы суметь защититься. Но Фэй росла в Чайна-тауне — месте, пронизанном обычаями и суевериями китайского народа; месте, где почти в каждом доме был семейный алтарь, на котором всегда лежали подношения, где дети запоминали фу — магические слова, используемые мудрецами древности для того, чтобы смирять духов и защищаться от демонов, — раньше, чем начинали читать, а взрослые тщательнее соблюдали приметы, чем законы страны, которая их приютила.

Фэй привыкла опираться на логику, но сейчас ее логика давала сбой. Человек, в которого она трижды выстрелила и попала — ведь попала же? — довольно улыбался окровавленным ртом, предлагая ей помощь.

Как это было возможно? Может, она все-таки промахнулась? Или Джефф Сполдинг дал ей пистолет, заряженный холостыми? А может, на незнакомце был бронежилет?

Нет, нет и нет. Она и без его подсказок это понимала. Но что тогда ей было предполагать? Что предполагать, когда единственный возможный вариант является полностью, стопроцентно невозможным?

У нее взмокли ладони; шея; спина; подмышки. Она истекала по́том и дрожала от озноба. Ее сковал даже не страх, а нечто более тягостное и гнетущее, что-то, чему она никак не могла найти определение, и что точно не могла, не хотела выносить.

Фэй не сводила с незнакомца глаз, ведя его стволом, хотя сама не понимала зачем. Она отчего-то не сомневалась: даже высади она в него всю оставшуюся обойму, ничего не изменится; если он захочет ее убить, все полицейские Манхэттена не смогут ему помешать. Она застыла и никак не могла стряхнуть с себя оцепенение. Несмотря на слова, которые произносил незнакомец, а может, как раз из-за них, Фэй не могла отделаться от чувства, что ее изучают, словно какой-то экзотический фрукт или зверька. Проверяют на съедобность?

Правда, она тоже подмечала отдельные детали: неведомый акцент в его китайском, на фоне которого ее собственное неидеальное произношение выглядело совсем никуда не годным, кардинальное несоответствие мимики и голоса… Поначалу она приняла его за местного, но чем больше он говорил, тем меньше было это сходство. Сейчас он скорее смахивал на неуклюжего туриста, который пытался копировать поведение окружающих, но как-то совсем неудачно.

Выглядел он притягательно. Высокий, стройный. Красно-оранжевый неоновый свет обнимал его с одной стороны, с другой — со злой настойчивостью к нему льнула ночь, и все рядом с ним, все на нем становилось магнетически привлекательным и красивым. Даже кровавые пятна на его рубашке походили на причудливую шелкографию. Но несмотря на все это Фэй ожидала прикосновения с затаенным ужасом, пальцы конвульсивно сжимали рукоятку пистолета — не успокаивало. Его касания были осторожными, опытными и сочувственными, но ей захотелось немедленно отдернуть руки или надавить на спуск. Она переборола этот порыв. Незнакомец, кем бы он ни был — стихийным духом, демоном или самим Цюй Юанем, поднявшемся со дна Гудзона, чтобы помочь бедной китайской девушке накануне праздника Лодок, — предлагал ей простой выход, а это звучало слишком соблазнительно, чтобы хотя бы не спросить:
— И чего мне это будет стоить?

Все это время Фэй старалась не смотреть незнакомцу в лицо (перед глазами до сих пор стояла картина того, как он облизывает свои окровавленные губы) — не хотела встречаться с ним взглядом, но больше она не могла этого избегать — ей нужно было видеть, как он ответит на ее вопрос.